Трудные леди школы Бауман  - Марина Болдова

Любила бы она детей, хотела бы детей, такого мальчонку и родила бы. Как игрушку, чисто для себя. Но родить-то как раз и не придется. А все эта сука…

У нее, как обычно, при воспоминании о Соньке Риттер и ее папаше, попытавшемся все решить деньгами, от приступа злости заболела голова. «Слабое место», как ей сказали в больнице, из-за травм слабое. А какое не слабое? Живого места, можно сказать, нет на теле. Девки бьют жестоко, не щадя и не обращая на стоны жертвы никакого внимания. Так и ее били…

Она еще раз посмотрела на спящего мальчика. Близкое к жалости чувство проснулось в ее очерствевшей душе. Малец, конечно, ни в чем не виноват. Но как еще можно достать его мамашу, как сделать той больно, да так, чтобы жила, мертвея с каждым днем? Чтобы подыхала медленно от тоски по кровиночке? Чтобы вся ее сытая жизнь вытекала из нее по капле, а потом, когда потеряет всех, кого любила, чтобы сама себя кончила. Как и ей когда-то хотелось. Уйти от боли, одиночества, ненужности.

…Не нарисуйся папик тогда, не было бы ее на этом свете. А раз уж задержалась… Двоим им с Сонькой в этом городе не жить! Она уедет, как только все закончится.

Она честно пыталась простить. В минуты, когда боль отступала под воздействием лекарств. И когда, беспомощно передвигаясь по квартире в инвалидной коляске, не видела способа достать Соньку.

В день, когда сообщили, что Риттер умер, вдруг поняла: началось возмездие. Помимо ее воли, по воле небесной…

Она пригляделась: у мальчика дрогнули ресницы. Она совсем небольшую дозу снотворного вколола, должен быстро прийти в себя. А доверчивый у Соньки сын, непуганый.

Старуху не жалко. Интересно, кто она Соньке? То ли мачеха, то ли свекровь. Как-то туманно ей старые подружки из двора про семью Риттеров рассказывали. Вроде папаша перед смертью именно на этой женщине женился. А Сонька за ее сыночка, Гурского, замуж вышла. Сложно у них, запутанно. Зато теперь все просто: нет старушки. И мужа нет…

Представив, что там сейчас происходит у Соньки, повеселела. Вот ради таких минут хорошего настроения она все и затеяла.

– Тетя, я пить хочу, пожалуйста, – донеслось с широкой кровати.

– Сейчас принесу, сок персиковый будешь?

– Спасибо.

«Как чисто говорит, все буквы выговаривает и вежливый», – почему-то с завистью подумала она. Сок был в холодильнике, но она решила, что ребенок уже не младенец, поэтому сойдет.

– Пей, – протянула она запотевший стакан.

– Мне мама не разрешает пить сок из холодильника, – тихо проговорил он, сделав глоток.

Этот тихий голосок разозлил ее.

– Тут мамы нет. Так что не капризничай!

Мальчик расплакался.

Этого она и боялась. Не знала, что будет делать, если Сонькин сын начнет плакать. Она совсем не знала, что делают с плачущими детьми.

– Замолчи, а то сделаю укол, и будешь опять спать, – пригрозила она, все больше раздражаясь.

Мальчик бросил на нее испуганный взгляд.

– Вы меня украли?

– Не говори глупостей.

– Тогда вы меня вернете маме?

Этот простой вопрос поставил ее в тупик. Еще пару недель назад, когда она все обдумывала, хотела лишь подержать ребенка у себя некоторое время. А когда Сонька совсем одуреет от горя, привезти его к даче и оставить там. А потом… Потом она увидела их вместе: Соньку и ее мужа. И остолбенела на миг от зависти, до того беззаботно-счастливо выглядела эта парочка. То, как Гурский смотрел на жену, слегка касаясь то ее обтянутой шелком талии, то оголенного плеча, не оставляло сомнений: любит, желает каждую минуту, и Сонька это понимает. Они были вдвоем, в своем мирке, даже находясь во дворе многоэтажного дома. Их словно окружала невидимая пленка, похоже было, что эти двое не замечают ничего и никого вокруг. Она нарочно прошла совсем рядом с ними, даже толкнула плечом Гурского, но тот, не глядя на нее, пробормотал машинальное «извините». И вновь растворился в своей Сонечке. Как было больно! Если бы ее злоба вдруг обрела физическую плоть, уничтожила бы обоих: Соньку и ее холеного мужа.